Сила в Падве

Был адвокатом Высоцкого и Сахарова, вытаскивал страдальцев из лагерей и отчаянно пробивал мораторий на смертную казнь. Из жизни ушёл старый московский интеллигент Генрих Падва.

«Суд – творение людей, а людям свойственно ошибаться», – это лаконичное, но глубокое убеждение известного адвоката Генриха Павловича Падвы, ушедшего из жизни 9 февраля, десятилетиями вело его в самые безнадежные процессы. Он входил в них не ради спора с очевидным, а чтобы исключить случайное и уберечь Фемиду от роковых промахов. Если въевшаяся нам в кровь формула гласит, что сила в правде, то для тех, кто знал Генриха Павловича, эта истина обретала конкретное имя. Сила была «в Падве» – в его способности разглядеть человека за составом преступления и найти «другую правду», предложить иную версию событий. Он был не защитником греха и не искал оправданий, но верил, что правосудие рождается лишь там, где между обвинением и приговором остается место для сомнения.

Возможно, эта вера в важность сомнения выросла из острого детского чувства несправедливости, которое Генрих Павлович называл своим «первым уроком защиты». История случилась в доме его деда, где однажды недосчитались конфет в отложенной к приходу гостя коробке. Подозрение пало на маленького Генриха – живого, шумного и озорного мальчишку. Бабушка и мама допрашивали его, стыдили, буквально «шили дело», требуя признания. Он молчал. Не из упрямства, а потому что своими глазами видел, как дед – почтенный и всеми уважаемый человек – сам тайком съел эти конфеты. «Это было ужасно обидно: я был сорванцом, но не воришкой», – вспоминал позже адвокат. Интуитивно поняв, что выдать деда – значит разрушить его авторитет, он принял чужой стыд на себя. Этот ранний опыт спасения достоинства близкого человека стал судьбоносным – он будет защищать оступившихся или несправедливо обвиненных.

Вообще, многие из его легендарных профессиональных качеств – поразительная интуиция, умение услышать недосказанное, а еще стальная выдержка – уходят корнями в детство среди старой московской интеллигенции, ценившей книгу и честное слово. Особое место там занимала мама Ева Иосифовна. Она родилась в латвийском Двинске, нынешнем Даугавпилсе, и в юности уехала учиться во Францию, в Гренобль. Эта «французская прививка» осталась с ней на всю жизнь: Ева привезла из Европы не только диплом, но и ту особую легкость, изысканность манер и свободу мысли. В их московском доме часто звучали рассказы о студенческих годах в Альпах, прогулках по набережным Изера, французских книгах и театре. У мамы Генрих учился тонко чувствовать, сострадать – и позже это станет его главным инструментом в суде.

Кстати, имя ему выбрал мамин папа. Его любимым поэтом был Генрих Гейне. Ну, а о своем еврействе маленький Генрих узнавал постепенно – через друзей семьи, обсуждение спектаклей ГОСЕТа и чтение еврейской литературы. Он помнил, как менялось ее лицо, когда речь заходила о судьбе соплеменников, как в ее горле вставал комок при упоминании Иерусалима. Эта сопричастность к народу, знающему цену гонений, дала ему врожденный иммунитет против несправедливости и ту внутреннюю дистанцию от советского официоза, которая позже сделала его неуязвимым для давления сверху.

Его профессиональный путь начался в 1953 году, в год смерти Сталина, когда старая система еще дышала холодом, а новая только зарождалась. Распределение в Калининскую область, в глубинке которой он оказался единственным адвокатом на весь район, стало для коренного москвича жестким погружением в реальности страны. Там, в провинциальных судах, где, по воспоминаниям Падвы, «людей судили сотнями, тысячами, за все», он окончательно осознал: закон в руках равнодушного чиновника или карьериста превращается в гильотину. «Памятный 1953 год. Умер Сталин, но весь ужас, все страдания народные еще не умерли вместе с ним. Не было ни порядка, ни благоденствия, ни счастья. Я свидетельствую, я видел. Видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Слышал их стенания, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем», – писал он в мемуарах.

Эти годы в глубинке, прожитые бок о бок с людским горем, отточили его умение видеть человека за параграфом статьи. Именно там, защищая тех, у кого не было надежды, он научился главному – не пасовать перед системой. С этим багажом – не только юридическим, но и глубоко человеческим – он со временем вернулся в Москву, где его ждала совсем иная аудитория, но те же принципы.

Здесь он быстро завоевал репутацию защитника высшего класса. Так, в 1970-х годах судьба свела его с Владимиром Высоцким. Тот обратился к адвокату с просьбой выступить защитником организатора его концертов, который был обвинен в мошенничестве при продаже билетов. Высоцкий проходил по данному делу в качестве свидетеля, но в любой момент мог и сам оказаться на скамье подсудимых. Многие предполагали, что именно Высоцкий и был целью. В результате адвокату удалось доказать непричастность Высоцкого к махинациям, после чего Падва стал для Высоцкого своего рода «юридическим ангелом-хранителем»: он обсуждал с ним «рабочие вопросы» даже в день своей смерти.

На протяжении десятилетий Генрих Падва был и ключевой фигурой в защите семьи академика Андрея Сахарова, в частности Елены Боннэр, когда против нее возбуждали дела за «распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Падва вспоминал, что это был классический пример «закрытого» политического процесса, исход которого был предрешен заранее. Адвокат входил в зал с полным осознанием, что обвинительный приговор уже написан, но использовал трибуну для последовательного опровержения каждого пункта обвинения, подчеркивая абсурдность преследования. Падва представлял интересы семьи Сахарова вплоть до своей смерти.

Не менее громким процессом стала защита Ольги Ивинской, музы Бориса Пастернака, осужденной по обвинению в валютных махинациях из-за зарубежных гонораров за роман «Доктор Живаго». Проявив невероятное упорство и дойдя до Верховного суда, Падва добился ее полной реабилитации, а позже представлял ее интересы в разбирательствах с прямыми наследниками поэта за архивы.

Разумеется, в его практике были не только громкие дела интеллигенции. Среди его доверителей оказывались самые разные люди, в том числе и те, кого обвиняли в совершении тяжких преступлений. Но, как прописано в конвенции ООН, нельзя ассоциировать адвоката с его клиентом. Защитник не является сообщником или оправдателем зла. Его роль – быть гарантом законности и тем самым необходимым звеном, которое не дает правосудию превратиться в расправу. Ведь если адвоката начинают судить по грехам его подзащитных, само право на защиту перестает существовать. Генрих Павлович признавался: за долгие десятилетия в профессии не раз наступали моменты, когда хотелось бросить все и уйти. Но всякий раз его возвращало острое, почти физическое чувство ответственности: «Если не я, то кто?»

Безупречная профессиональная этика и верность принципам на Родине закономерно привели к международному признанию заслуг Генриха Падвы. Он стал одним из первых российских адвокатов, чье имя зазвучало в залах Совета Европы и на мировых юридических форумах. Его приглашали читать лекции в Парижскую палату адвокатов, с которой у него сложились особые теплые отношения – сказывались мамины «французские корни» и его блестящая эрудиция. Он был удостоен множества высших наград: Золотой медали имени Плевако, ордена «За заслуги перед Отечеством», почетного звания «Заслуженный юрист России».

Но главную ценность для него представляли не ордена, а возможность менять правовую реальность своей страны. Своим важнейшим достижением Падва по праву считал многолетнюю битву за мораторий на смертную казнь. Для него – как для глубокого гуманиста – этот вопрос был экзистенциальным. Ключевым в этой борьбе стало дело 1994 года об умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах, в котором обвинялся его подзащитный. Согласно Конституции страны 1993 года, смертная казнь могла назначаться только при условии рассмотрения дела судом с участием присяжных заседателей. Однако в то время суды присяжных действовали лишь в нескольких регионах России, что создавало правовое неравенство: в одном регионе человека могли приговорить к расстрелу, а в другом за то же преступление – нет из-за отсутствия там присяжных. Падва и его коллеги обратились в Конституционный суд с ходатайством о признании нормы о смертной казни не соответствующей главному закону страны. В 1999 году Конституционный суд, опираясь в том числе на аргументацию Падвы, вынес постановление о запрете вынесения смертных приговоров до тех пор, пока во всех регионах не будут созданы суды присяжных. Это решение стало фундаментом юридического моратория, который действует до сих пор.