Ешь, молись, рисуй

Написал шедевр в 22 года, приуныл – и умер. Полотно гения из Российской империи обнаружил еврей из Берлина – увёл из-под носа нацистов и переправил в Тель-Авив.

В 1913 году молодой еврейский арт-критик Карл Шварц попал в одну из галерей в Берлине. Она была не особенно модной: выставляли художников, которые подражали эпохе романтизма – полотна переполняли образы прекрасных дам, античных героев и полной луны. Шварц откровенно скучал. Но тут из полумрака перед ним появилось нечто: огромный, словно уходящий в небо холст, на котором была изображена сцена из синагоги. Это была картина «Евреи молятся в Йом Кипур» художника Маурицио Готлиба. Шварц простоял перед картиной до тех пор, пока галерею не закрыли на ночь. Она стала его наваждением. Много лет спустя Шварц признавался: он мечтал вывезти это полотно из Европы в Палестину, потому что считал, что именно там его место. Он охотился за картиной годами, искал ее следы в частных собраниях – и в конце концов буквально увел картину из-под носа нацистов в Амстердаме за несколько месяцев до начала войны.

Живописец из Польши Маурицио Готлиб написал полотно «Евреи молятся в Йом Кипур» в 1878-м. Ему было 22 года, но уже в таком юном для художника возрасте он сумел достичь невероятного мастерства. Критики хвалили сложную структуру картины, которая словно поднимала зрителя вверх. В ней можно уловить влияние великого «Ночного дозора»: как и Рембрандт, Готлиб отказался от прямолинейной композиции и, на первый взгляд, расположил героев хаотично. «Слишком портретная для сюжетного действия и слишком сюжетная для портрета», – как сказал один искусствовед о «Ночном дозоре», и это замечание как нельзя лучше подходит и к полотну Готлиба.

За кажущимся хаосом скрывается тонко выверенный порядок. Карл Шварц говорил, что, глядя на эту картину, «можно было услышать шепот молитвы», который прорывается с холста в реальность. Среди почти 20 фигур, изображенных на картине, Готлиб нарисовал своих родителей, бывшую невесту Лауру и себя самого сразу в трёх возрастах: ребёнком, подростком и молодым мужчиной. Все действие он поместил в антураж синагоги своего родного местечка Дрогобыч – сейчас территория Львовской области.

Картину преследовала мрачная, почти мистическая история. Художник умер спустя год после завершения работы над полотном. Официальной причиной смерти стало заболевание дыхательных путей – осложнение после перенесенной простуды. Но по другой версии, кончина Готлиба была связана с личной драмой. Его невеста Лаура Хеншель-Розенфельд, изображенная на полотне, разорвала помолвку и начала встречаться с другим мужчиной. После этого Готлиб погрузился в глубокую депрессию. Изначально склонный к простудам и разного рода инфекциям, он стал искать смерти – для чего специально совершал долгие прогулки в дождь и холод, не заботясь о теплой одежде и обуви. Он умер всего через несколько дней после известия о браке Лауры.

Можно сказать, что полотно Готлиба перевернуло жизнь Карла Шварца. Он родился в зажиточной семье в Мюнхене в 1885-м, юношей учился в университетах Берлина и Хайдельберга и получил степень по истории искусств. Его наставником был Карл Нойманн, главный в то время специалист по Рембрандту – неудивительно, что Шварца так «зацепил» Готлиб! Из галереи, где выставляли «Евреев, молящихся в Йом Кипур», он вышел другим человеком: отныне и до конца жизни центром его интересов стало еврейское искусство. Шварц стал сотрудничать с журналом Ost und West – первым изданием в Германии, которое освещало вопросы еврейской арт-среды. Позже работал редактором серии Jüdische Bücherei, «Еврейская библиотека», под эгидой одного из ведущих немецких издательств. А в 1933-м – незадолго до прихода к власти нацистов – он создал и стал директором Еврейского музея в Берлине.

Он понимал, к чему идет дело – уже в середине 33-го Шварц оставил все немецкие наработки и перебрался в подмандатную Палестину. Это произошло по приглашению Меира Дизенгофа: мэр Тель-Авива предложил новоиспеченному репатрианту стать директором первого в городе музея искусств – и Шварц согласился. Официально музей открылся годом раньше и работал без главного куратора. Помещением для нового заведения стал собственный дом Дизенгофа на бульваре Ротшильда (позже музей переедет). Спальню и кабинет мэра переоборудовали под галерею, к зданию пристроили новое помещение – чтобы экспонировать больше картин, а сам Дизенгоф разместился на втором этаже. «Нам понятно, что невозможно строить дома, прокладывать улицы и совершенствовать город, не думая об эстетике и гармонии, не прививая населению эстетический вкус, – декларировал он. – Поэтому нам был нужен свой музей искусств!»

С собой Шварц привез сотни рисунков и эстампов – они пополнили начинающуюся коллекцию музея. Но он ставил перед собой более глобальные цели – создать такое учреждение искусств, какого еще не знали на Ближнем Востоке. «Это должно быть место, которое питает и развивает, из которого будет исходить образование! Место, где можно изучать произведения великих художников других стран и которое поддерживает живописцев, живущих и работающих в Палестине – место, где новые идеи получают импульс. Таким должен быть Тель-Авивский музей!» – писал Шварц в октябре 1933 года в колонке для газеты Haaretz. Венцом этого чудесного, почти сказочного учреждения должна была стать одна картина – «Евреи молятся в Йом Кипур».

Карл Шварц начал действовать. Уже в ноябре 1933 года он организовал отправку 500 картин, скульптур и других предметов искусства из Берлина в Тель-Авив. Все эти сокровища – в том числе одна работа Эдгара Дега и около 30 работ гения кубизма Александра Архипенко – принадлежали берлинскому промышленнику-еврею Эриху Герицу. Шварц убедил его передать коллекцию на «хранение» в Тель-Авив, потому что «времена грядут смутные» и на Ближнем Востоке картины будут в большей безопасности. Отправку осуществляли «тайно», картины покидали нацистскую Германию «как беженцы» – именно такими словами описывает этот эпизод архив тель-авивского музея. Шварц также разослал письма целому ряду других еврейских коллекционеров в Европе, призывая их переправлять картины в Тель-Авив – как акт дарения или аренды. Условия этих сделок каждый раз отличались, но аргументы, которые использовал Шварц, в большинстве своем были одни и те же: именно в Тель-Авиве – этом новом мировом центре светской еврейской жизни – самое место «еврейским» коллекциям. Именно там – а не в частных собраниях – они окажутся больше всего ко двору и будут вдохновлять новые поколения еврейских художников. Если не «работали» письма, Шварц ехал к их адресатам сам. До начала Второй мировой войны он совершил, по некоторым данным, около десятка поездок в Европу: убеждал, лично отсматривал коллекции, договаривался об отправке – все это в самом центре бушующего нацизма. И одновременно он искал, наводил справки и надеялся заполучить то самое полотно Маурицио Готлиба, которое поразило его 20 лет назад.

Удача улыбнулась ему в июле 1939-го. Шварц выяснил, что нужная ему картина, поменяв пять владельцев, находится в собрании бизнесмена Сидни Ламона в Амстердаме. Несмотря на то, что тучи уже вовсю сгущались над Европой, Шварц немедленно выехал в Нидерланды, и – о чудо! – картина действительно была там, а Ламона даже не пришлось убеждать долго: он оказался ярым сторонником сионистской идеи, другом Хаима Вейцмана и, кажется, сам был готов передать картину.

Полотно Готлиба попало в Тель-Авив за несколько недель до начала Второй мировой войны. С тех пор и до сегодняшнего дня оно остается если не главным, то, по крайней мере, самым узнаваемым шедевром музея – его «визуальной доминантой» и «духовной иконой», как написало о ней одно современное арт-издание.

Карл Шварц проработал директором музея до 1947 года. Он оставался в Израиле до своей смерти в 1962 году и до последних дней считался одним из самых влиятельных экспертов в области искусства на Ближнем Востоке: к его услугам – как куратора, эксперта, переговорщика и оценщика – прибегали музейщики, галеристы и коллекционеры из самых разных стран.

Музей искусств Тель-Авива переехал в новое здание на бульваре Шауль Ха-Мелех в 1971-м. Еще раньше – в 50-е, в рамках расширения площадей – появилось отдельное помещение, так называемый «павильон Елены Рубинштейн». Ну, а зданию, в котором изначально располагался музей – апартаментах Меира Дизенгофа, – было суждено сыграть особую роль в истории Израиля. Именно здесь в мае 1948 года была провозглашена декларация независимости страны.