Жертва в перьях

Откуда взялась связка «хлеб-соль» и вера людей в сверхъестественное, объясняет наш исторический корреспондент.

Помню, на втором курсе университета наш преподаватель марксистско-ленинской философии, пытавшийся превратить лекции просто в преподавание философии, предложил нам поиграть: самим придумать определение человека и сформулировать, чем же он отличается от остальных существ. Разумеется, он при этом вспомнил знаменитое определение Платона, что «человек – это двуногое животное без перьев». И как Диоген в ответ ощипал петуха и бросил его в лицо Платону со словами: «Вот твой человек!»

Нам было известно и определение Аристотеля про «разумное животное», а также «мыслящее, чувствующее и обладающее волей существо» Канта. И, само собой, марксистско-ленинское: «человек – продукт и творец общественных отношений». Понятно, что ни одна из этих формулировок нас не устроила. Но сколько мы ни ломали словесных копий, своего определения, способного в полной мере объяснить, что же такое человек, так и не придумали.

И лишь на днях, на седьмом десятке лет, перечитывая библейский отрывок «Ваикра», который будут торжественно оглашать в синагогах в ближайшую субботу, я, кажется, приблизился к ответу. «Говори с сынами Израиля и скажи им: “Если любой человек из вас захочет принести жертвы Всевышнему, то из скота крупного и мелкого пусть приносит их”», – такими словами начинается этот отрывок. И пробегая глазами по этому тексту в оригинале на иврите, я невольно споткнулся о слово «адам» – «человек».

И в самом деле, а почему тут использовано именно оно? Ведь согласно привычной Пятикнижию стилистике здесь гораздо логичнее смотрелось бы: «если кто-то захочет принести жертвы» или «если какой-то муж захочет». Но абстрактная конструкция «кто-то» отсылала бы нас к марксистскому понимаю человека просто как инструмента общественных отношений. А слово «мужчина» – «иш» на иврите, которое при желании можно перевести как «самец» – отсылало бы нас к концепции про «разумное животное». Но вот слово «адам», применимое в равной степени и к мужчине, и к женщине, и означает «человека» в том самом высоком значении, которое мы вкладываем в это слово.

Думается, что дело отнюдь не в наличии у нас интеллекта. В конце концов, животные тоже в определенной степени обладают разумом и, как показывают последние исследования, похоже, в куда большей степени, чем мы предполагали. А ряд животных, как и люди, также используют вспомогательные орудия труда и тоже являются социальными существами – живут в стае и приходят на выручку друг другу. Ряд исследований подтверждает, что у некоторых видов имеется даже эстетическое чувство. Но я не знаю ни одного животного, которое молилось бы или приносило жертвы Всевышнему. Более того – даже могло помыслить о таком. И ведь об этом сказано прямым текстом в отрывке! «Если человек захочет» – ведь только человек может такого захотеть! И, видимо, наличие религиозного чувства – это и есть один из главных признаков, отделяющих род человеческий от всех других живых существ на планете.

Любопытно, что на Земле нет народов, у которых не было бы веры в некие сверхъестественные силы. И как подтверждают археологические раскопки, так было с начала времён. Кстати, именно этот факт Спиноза считал одним из доказательств существования Всевышнего: как иначе, писал он, объяснить, что одна и та же идея появилась у такого множества различных племён, никогда не сталкивающихся друг с другом.

Разумеется, всё вышесказанное не означает, что атеисты – это не люди. Понятно, что религиозное чувство, как, к примеру, и музыкальный слух, вовсе не обязательно должно быть присуще абсолютно всем людям и равномерно среди них распределено. Не говоря уж о том, что религиозное чувство от эпохи к эпохе менялось и трансформировалось вместе с людьми, и атеизм, сместивший фокус на общечеловеческие ценности, – это тоже своего рода результат такой трансформации. Ведь и атеисты не станут никогда утверждать, что для них нет вообще ничего святого. Скорее, наоборот: они наделяют эти общечеловеческие ценности, в которые верят и по которым живут, почти таким же религиозным и сакральным смыслом.

И тут очень важно, что в тексте Пятикнижия стоит глагол «захочет». Никто не может обязать человека захотеть испытывать это чувство: дело это сугубо добровольное. Захочет принести – «принесет», а если нет, то, как написал в конце своего письма в газету один еврей, «считайте меня коммунистом».

Любопытно, что отрывок «Ваикра» открывает собой третью книгу Пятикнижия Моисеева. В синодальном переводе она известна как книга «Левит». А евреи меж собой часто называют её «Торат коаним» – «Учением коэнов». Это связано с тем, что на коэнов и левитов ложилась вся работа по службе в Храме, законам которой почти целиком и посвящена эта книга.

Но если вы не коэн, и не левит, и даже не еврей, то всё равно она окажется для вас крайне любопытной, поскольку в ней содержится множество заповедей, которые легли в основу существования всего человечества.

И речь не только о запрете, к примеру, на половую близость с ближайшими родственниками, который тогда, 3500 лет назад, прозвучал от евреев почти революционно. Но и о многих более банальных вещах, истоки которых, хотя многие этого даже не подозревают, находятся именно на страницах книги «Ваикра». К примеру, обычай встречать гостей хлебом-солью и окунать кусочек хлеба в соль, как объяснял Любавичский ребе, восходит к соли в Иерусалимском храме, которая сопровождала все жертвоприношения, в том числе и мучные. И так сначала у евреев, а затем и в сознании многих других народов появилась эта неразрывная связка – «хлеб-соль».

Далёкий от иудаизма человек вряд ли станет вчитываться во все эти виды жертвоприношений скота: жертва всесожжения и мирные жертвы, повинные и очистительные. Да и многие раввины, отучившиеся годы в иешиве, не всегда способны сходу внятно объяснить, что там к чему. Но стоит понять главное: еврейское слово «корбан», которое обычно ошибочно переводится как «жертва», берёт своё начало от слова «каров» – близкий, и правильно его переводить на самом деле как «приближение», а не «жертвоприношение».

Иными словами, жертвоприношения животных в Иерусалимском храме совершались, в отличие от язычества, не с целью задобрить богов, а чтобы подняться над своей животной природой, приблизиться к Всевышнему и быть человеком в адамовском смысле этого слова, а не скотом без перьев.